****** #‎2017_год_науки_в_республике_беларусь‬ ****** ***** ***** СКОРО В БЛОГЕ! ***** Выставки в библиотеке, посвящённые Году науки в Беларуси ***** "Голос моей библиотеки!" ***** Как оформить стены, колонны, стеллажи библиотеки ****** "Книжная закладка: идеи со всего света" и ещё много актуальных новостей из жизни библиотек мира ******

АКТУАЛЬНО - о библиотеках, библиотекарях и событиях библиотечной жизни

Блины и не только: Масленица в литературе

  Вот честное слово - даже в мыслях не было создавать этот пост. Прочла в новостной ленте поздравление с Масленицей, потом наткнулась на отрывок из рассказа Чехова "Блины". Дай, думаю, поздравлю и моих читателей в блоге с праздником - выбрала фото, текст, разместила поздравление. 
    А потом задумалась - ведь я сама очень мало читала о Масленице. Да, стихи там всякие, заклички, песенки. 
А классическая литература? Если есть у Чехова, значит и другие тоже творили.
Вот и нашла пару-тройку отрывков из рассказов. На полноту данных не претендую - возможно в комментариях вы подскажете свои любимые произведения о Масленице.
Читайте и наслаждайтесь стилем. Это моё вам всем поздравление!
         ПОМНИТЕ - самое главное в Масленице - это БЛИНЫ и ХОРОШАЯ КНИГА!
Бегом в библиотеки!!!
Начнём с известных литературных юмористов:
Надежда Тэффи. Отрывок из рассказа "Блины")
-Вот приезжайте к нам ранней весной, - сказали итальянцы, - когда все цветет. У вас еще снег лежит в конце февраля, а у нас какая красота! 

Ну, в феврале у нас тоже хорошо. У нас в феврале масленица. - Масленица. Блины едим. 
- А что такое блины? 
Мы переглянулись. Ну, как этим шарманщикам объяснить, что такое блин! 
- Блин - это очень вкусно, - объяснила я. Но они не поняли. - С маслом, - сказала я еще точнее. - Со сметаной, - вставил русский из нашей компании. 
Но вышло еще хуже. Они и блина себе не уяснили, да еще вдобавок и сметану не поняли. - Блины, это - когда масленица! - толково сказала одна из наших дам, 
- Блины… в них главное - икра, - объяснила другая. 
- Это рыба! - догадался наконец один из итальянцев. 
- Какая же рыба, когда их пекут! - рассмеялась дама. 
- А разве рыбу не пекут? 
- Пекут-то пекут, да у рыбы совсем другое тело. Рыбное тело. А у блина - мучное. 
- Со сметаной, - опять вставил русский. 
- Блинов очень много едят, - продолжала дама. - Съедят штук двадцать. Потом хворают. 
- Ядовитые? - спросили итальянцы и сделали круглые глаза. - Из растительного царства? 
- Нет, из муки. Мука ведь не растет? Мука в лавке. 
Мы замолчали и чувствовали, как между нами и милыми итальянцами, полчаса назад восторгавшимися нашей родиной, легла глубокая темная пропасть взаимного недоверия и непонимания. 
Они переглянулись, перешепнулись. Жутко стало. 
- Знаете что, господа, нехорошо у нас как-то насчет блинов выходит. Они нас за каких-то вралей считают. 
Положение было не из приятных. Но между нами был человек основательный, серьезный - учитель математики. Он посмотрел строго на нас, строго на итальянцев и сказал отчетливо и внятно: 
- Сейчас я возьму на себя честь объяснить вам, что такое блин. Для получения этого последнего берется окружность в три вершка в диаметре. Пи-эр квадрат заполняется массой из муки с молоком и дрожжами. Затем все это сооружение подвергается медленному действию огня, отделенного от него железной средой. Чтобы сделать влияние огня на пи-эр квадрат менее интенсивным, железная среда покрывается олеиновыми и стеариновыми кислотами, то есть так называемым маслом. Полученная путем нагревания компактная тягуче-упругая смесь вводится затем через пищевод в организм человека, что в большом количестве вредно. 
Учитель замолчал и окинул всех торжествующим взглядом. 
Итальянцы пошептались и спросили робко: 
- А с какою целью вы все это делаете? 
Учитель вскинул брови, удивляясь вопросу, и ответил строго: 
- Чтобы весело было!


МИХАИЛ ЗОЩЕНКО "ВЕСЁЛАЯ МАСЛЕНИЦА"

Борис Кустодиев "Масленица" 1920 г.

   Некоторые думают, что управдомом быть — пустое дело. Некоторые товарищи предполагают, что должность управдома — это вроде бы делопроизводителя по письменной части: деньги получить, удостоверения гражданам выдать, расценку произвести.Ах, какие это пустяки! Должность управдома — серьёзнейшая, государственная должность. Она труднее, нежели должность директора пищевого треста.Мало того, что управдом должен быть человек башковитый, он должен быть философом, психологом, проницателем. Каждого своего квартиранта управдом вот как должен знать! Насквозь должен знать, все кишки его видеть. А то как же иначе? В 43-й квартире — безработный. А безработный этот, сук ему в нос, ежедневно в пивные ходит, в кабаре. Ночью на машинах приезжает, дворнику Семёну пятёрки даёт. Не жалко, конечно, пускай даёт, но зато управдом Конючкин и плату на него возвёл соответствующую.Ну да с мужчинами это просто, а вот с бабами каково. Скажем, женщина... А шут её разберёт, какая она есть? Чулочки там, ботинки, шляпки — а может, она веселящаяся? А если она веселящаяся, то и квартира её подозрительная, о которой по декрету донести нужно.Тоже вот 48-я квартира. Подозрительно. Две девицы проживают — Манюшка Челькис и ещё одна гражданка с эстонской фамилией: Эпитафия. Может, они и есть веселящиеся. Управдом Конючкин давно к ним присматривается — не понять только: будто и подозрительные, а будто и нет.С ума сойти управдому Конючкину! Суетливая до чего должность!И добро бы ещё семейная жизнь была хороша. Какое там! Семейная жизнь у управдома Конючкина ничего не стоящая: раздоры, распри, полное несходство характеров.Тоже вот — блины.Управдом Конючкин любит блин поджаренный, с хрустом, причём с солёненьким, а жена управдома Марья Петровна блин обожает рыхлый, бледный, да ещё, противно сказать, со снетками, тьфу на них! От этого тоже распри и семейные неурядицы.В среду на масленой управдом Конючкин до того дошёл, что и кушать не захотел. Сидит за столом и на блины не смотрит — противно. Марья Петровна так супруга своего и точит: и зачем не ест, и зачем выражение лица имеет грустное, и зачем, вообще, молодость её заел.Управдом Конючкин даже сплюнул со злости и из квартиры вышел.И вышел он на лестницу, на ступеньку сел. И сел он по случайности напротив квартиры 48. Только слышит вдруг пенье, шум, разгул вообще.«Подозрительная, думает, квартира. Хорошо бы
девиц этих с поличным накрыть, с уликами».Постучал Конючкин в дверь. Девица Эпитафия открыла.— Тово-с,— сказал управдом,— разрешите канализацию и водопровод проверить.— Пожалуйста,— сказала Эпитафия.— Да вы бы, гражданин Конючкин, за стол бы присели. Это вот — мои гости, это вот вино, а вот блины.Взглянул управдом на блины и замер. Никогда он таких блинов не видел. Чудные, великолепные блины и с большим хрустом.Растерялся управдом, сел, скушал парочку блинов.«Эх, думает, не по должности поступаю. Ну да ладно, по крайней мере, узнаю точно — веселящиеся девицы или нет».Съел он ещё и ещё и выпил после, и к двенадцати часам на коленях у него сидела Манька Челькис и пела «Марусю». Управдом ей подпевал хриплым голосом.Ночью он спал на диване. Один или с кем — не помнит.Утром проснулся хмурый, подумал:«Донесу. Квартира точно подозрительная».И стал одеваться.А когда он хотел уходить, Манька ему сказала:— Ежели ты задумал донести или что — берегись. Мне теперь всё равно — разглашу, ославлю на весь дом и должности лишу. А пока пиши расписку: деньги, мол, за квартиру получил полностью и вперёд за три месяца.— Позвольте,— сказал управдом,— за три месяца это выходит по свободной профессии... Позвольте, это же много выходит... двести выходит. Позвольте хотя за два месяца написать? За что же?— Пиши за три! — строго сказала Манька.И управдом написал.Ах, до чего трудная должность управдома! В особенности на масленой.

Антон Павлович Чехов 
МАСЛЕНИЧНЫЕ ПРАВИЛА ДИСЦИПЛИНЫ 
§. Масленица получила свое название от русского слова «масло», которое в изобилии употребляется во время блинов, как чухонское, и после блинов, как oleum ricini
§. По мнению Гатцука, Суворина и других календаристов, она начинается 28-го января и кончается 3-го февраля. Замоскворецкие же пупсики и железнодорожные бонзы начинают ее 1-го января и кончают 31-го декабря.
§. Перед масленицей сходи к мастеру и полуди свой желудок.
§. Всю неделю помни, что ты невменяем и родства не помнящий, а посему остерегай себя от совершения великих дел, дабы не впасть в великие ошибки. Истребляй блины, интригуй вдову Поповусокрушай Ланина, сбивай с окружающих тебя предметов зеленых чёртиков, но не выбирай городских голов, не женись, не строй железных дорог, не пиши книг нравственного содержания и прочее.
§. Тратясь на муку, водку и зернистую икру, не забывай, что тебе предстоит еще ведаться с аптекарской таксой.
§. Если тебе ведением или неведением друзья твои или враги наставят фонарь, то не ходи в городскую управу и не предлагай там услуг в качестве уличного фонаря, а ложись спать и проспись.
§. Не всё коту масленица, придет и великий пост. Если ты кот, то имей это в виду.
(впервые напечатаны - «Будильник», 1885, № 4 )
Отрывок из рассказа "О бренности" 
..."Надворный советник Семен Петрович Подтыкин сел за стол, покрыл свою грудь салфеткой и, сгорая нетерпением, стал ожидать того момента, когда начнут подавать блины. Вокруг напитков в художественном беспорядке теснились сельди с горчичным соусом, кильки, сметана, зернистая икра (3 руб. 40 коп. за фунт), свежая семга и проч. Подтыкин глядел на всё это и жадно глотал слюнки. 
...Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки... и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной...положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, потом уж, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот..."
                                                 Отрывок из рассказа "Блины"
...«Печенье блинов есть дело исключительно женское… Повара должны давно уже понять, что это есть не простое поливание горячих сковород жидким тестом, а священнодействие, целая сложная система, где существуют свои верования, традиции, язык, предрассудки, радости, страдания… Да, страдания… Если Некрасов говорил, что русская женщина исстрадалась, то тут отчасти виноваты и блины…» 

Аркадий Аверченко "Широкая Масленица"

...Кулаков стоял перед хозяином гастрономического магазина и говорил ему: 
    - Шесть с полтиной? С ума сойти можно! Мы, Михайло Поликарпыч, сделаем тогда вот что... Вы мне дайте коробку зернистой в фунт, а завтра по весу обратно примете... Что съедим - за то заплачу. У нас-то ее не едят, а вот гость нужный на блинах будет, так для гостя, а? "Чтоб тебе лопнуть, жила!" - подумал хозяин, а вслух сказал: - Неудобно это как-то... Ну, да раз вы постоянный покупатель, то разве для вас. Гришка, отвесь! Кулаков подвел гостя к столу и сказал, потирая руки: - Водочки перед блинками, а? В этом удивительном случае хорошо очищенную, а? Хе-хе-хе!.. Гость опытным взглядом обвел стол. - Нет-с, я уж коньячку попрошу! Вот эту рюмочку, побольше. Хозяин вздохнул и прошептал: - Как хотите. На то вы гость. И налил рюмку, стараясь не долить на полпальца. - Полненькую, полненькую! - весело закричал гость и, игриво ткнув Кулакова пальцем в плечо, прибавил: - Люблю полненьких! - Ну-с... ваше здоровье! А я простой выпью. Прошу закусить: вот грибки, селедка, кильки... Кильки, должен я вам сказать, поражающие! - Те-те-те! - восторженно закричал гость. - Что вижу я! Зернистая икра, и, кажется, очень недурная! А вы, злодей, молчите! - Да-с, икра... - побелевшими губами прошептал Кулаков. - Конечно, можно и икры... Пожалуйте вот ложечку. - Чего-с? Чайную? Хе-хе! Подымай выше. Зернистая икра хороша именно тогда, когда ее едят столовой ложкой. Ах, хорошо! Попрошу еще рюмочку коньяку. Да чего вы такой мрачный? Случилось что-нибудь? Хозяин придвинул гостю тарелку с селедкой и страдальчески ответил: - Жизнь не веселит! Всеобщий упадок дел... Дороговизна предметов первой необходимости, не говоря уже о предметах роскоши... Да, так, к слову сказать, знаете, почем теперь эта зернистая икра? Шесть с полтиной! Гость зажмурился. - Что вы говорите! А вот мы ее за это! На шесть гривен... на хлеб... да в рот... Гам! Вот она и наказана. Хозяин сжал под столом кулаки и, стараясь улыбнуться, жизнерадостно воскликнул: - Усиленно рекомендую вам селедку! Во рту тает. - Тает? Скажите. Таять-то она, подлая, тает, а потом подведет - изжогой наделит. Икра же, заметьте, почтеннейший, не выдаст. Бла-агороднейшая дама! - А что вы скажете насчет этих малюток? Немцы считают кильку лучшей закуской! - Так то немцы, - резонно заметил гость. - А мы, батенька, русские. Широкая натура! А ну, еще... "Черпай, черпай источник! Да не иссякнет он", - как сказал какой-то поэт. - Никакой поэт этого не говорил, - злобно возразил хозяин. - Не говорил? Он был, значит, неразговорчивый. А коньяк хорош! С икрой. Хозяин заглянул в банку, погасил в груди беззвучный стон и придвинул гостю ветчину. - Вы почему-то не кушаете ветчины... Неужели вы стесняетесь? - Что вы! Я чувствую себя как дома! "Положим, дома ты бы зернистую икру столовой ложкой не лопал", - хотел сказать вслух Кулаков, но подумал это про себя, а вслух сказал: - Вот и блины несут. С маслом и сметаной. - И с икрой, добавьте, - нравоучительно произнес гость. - Икра это Марфа и Онега всего блинного, как говаривал один псаломщик. Понимаете? Это он вместо Альфы и Омеги говорил... Марфа и Онега! Каково? Хе-хе! Потом гость тупо посмотрел на стол и удивленно воскликнул: - Черт возьми! Икра, как живая. Я ее придвигаю сюда, а она отодвигается туда... Совершенно незаметно! - Неужели? - удивился печальный хозяин и прибавил: - А вот мы ее опять придвинем. И придвинул грибки. - Да это грибки, - добродушно сказал гость. - А вы... чего же хотели? - Икры. Там еще есть немного к блинам. - Господи! - проскрежетал Кулаков, злобно смотря на гостя. - Что такое? - Кушайте, пожалуйста, кушайте! - Я и ем. Зубы хозяина стучали, как в лихорадке. - Кушайте, кушайте!! Вы мало икры ели, еще кушайте... Кушайте побольше. - Благодарю вас. Я ее еще с коньячком. Славный коньячишка. - Славный коньячишка! Вы и коньячишку еще пейте... Может быть, вам шампанского открыть, ананасов, а? Кушайте! - Дело! Только вы, дружище, не забегайте вперед... Оставим место и для шампанского и для ананасов... Пока я - сию брюнеточку. Кажется, немного еще осталось? - Куш... кушайте! - сверкая безумными глазами, взвизгнул хозяин. - Может, столовая ложка мала? Не дать ли разливательную? Чего же вы стесняетесь - кушайте! Шампанского? И шампанского дам! Может, вам нравится моя новая шуба? Берите шубу! Жилетка вам нравится? Сниму жилетку! Забирайте стулья, комод, зеркало... Деньги нужны? Хватайте бумажник, ешьте меня самого... Не стесняйтесь, будьте как дома! Ха-ха-ха!! И, истерически хохоча и плача, Кулаков грохнулся на диван. Выпучив в ужасе и недоуменье глаза, смотрел на него гость, и рука с последней ложкой икры недвижно застыла в воздухе.

   Мой любимый мультфильм "Ишь ты, Масленица" тоже вас повеселит.Перейдите по ссылке:http://youtu.be/maWfZitJxyU





Ниже читайте прекрасные строки Ивана Сергеевича Шмелёва: 
Масленица. Борис Кустодиев
  ...“Масленица… Я и теперь еще чувствую это слово, как чувствовал его в детстве: яркие пятна, звоны — вызывает оно во мне; пылающие печи, синеватые волны чада в довольном гуле набравшегося люда, ухабистую снежную дорогу, уже замаслившуюся на солнце, с ныряющими по ней веселыми санями, с веселыми конями в розанах, в колокольцах и бубенцах, с игривыми переборами гармоньи. Или с детства осталось во мне чудесное, непохожее ни на что другое, в ярких цветах и позолоте, что весело называлось — «масленица»? Она стояла на высоком прилавке в банях. На большом круглом прянике, — на блине? — от которого пахло медом — и клеем пахло! — с золочеными горками по краю, с дремучим лесом, где торчали на колышках медведи, волки и зайчики, — поднимались чудесные пышные цветы, похожие на розы, и все это блистало, обвитое золотою канителью… Чудесную эту «масленицу» устраивал старичок в Зарядье, какой-то Иван Егорыч. Умер неведомый Егорыч — и «масленицы» исчезли. Но живы они во мне. Теперь потускнели праздники, и люди как будто охладели. А тогда… все и все были со мною связаны, и я был со всеми связан, от нищего старичка на кухне, зашедшего на «убогий блин», до незнакомой тройки, умчавшейся в темноту со звоном. И Бог на небе, за звездами, с лаской глядел на всех: масленица, гуляйте! В этом широком слове и теперь еще для меня жива яркая радость, перед грустью… — перед постом?
* * *
Оттепели все чаще, снег маслится. С солнечной стороны висят стеклянною бахромою сосульки, плавятся-звякают о льдышки. Прыгаешь на одном коньке, и чувствуется, как мягко режет, словно по толстой коже. Прощай, зима! Это и по галкам видно, как они кружат «свадьбой», и цокающий их гомон куда-то манит. Болтаешь коньком на лавочке и долго следишь за черной их кашей в небе. Куда-то скрылись. И вот проступают звезды. Ветерок сыроватый, мягкий, пахнет печеным хлебом, вкусным дымком березовым, блинами. Капает в темноте, — масленица идет. Давно на окне в столовой поставлен огромный ящик: посадили лучок, «к блинам»; зеленые его перышки — большие, приятно гладить. Мальчишка от мучника кому-то провез муку. Нам уже привезли: мешок голубой крупчатки и четыре мешка «людской». Привезли и сухих дров, березовых. «Еловые стрекают, — сказал мне ездок Михаила, — «галочка» не припек. Уж и поедим мы с тобой блинков!»
Я сижу на кожаном диване в кабинете. Отец, под зеленой лампой, стучит на счетах. Василь-Василич Косой стреляет от двери глазом. Говорят о страшно интересном, как бы не срезало льдом под Симоновом барки с сеном, и о плотах-дровянках, которые пойдут с Можайска. 
— А нащот масленой чего прикажете? Муки давеча привезли робятам…
— Сколько у нас харчится? 
— Да… плотников сорок робят подались домой, на маслену… — поокивает Василь-Василич, — володимерцы, на кулачки биться, блины вытряхать, сами знаете наш обычай!.. — вздыхает, посмеиваясь, Косой.
— Народ попридерживай, весна… как тараканы поразбегутся. Человек шестьдесят есть?
— Робят-то шестьдесят четыре. Севрюжины соленой надо бы…
— Возьмешь. У Жирнова как?.. 
— Паркетчики, народ капризный! Белужины им купили да по селедке… 
— Тож и нашим. Трои блинов, с пятницы зачинать. Блинов вволю давай. Масли жирней. На припек серого снетка, ко щам головизны дашь.
— А нащот винца, как прикажете? — ласково говорит Косой, вежливо прикрывая рот. 
— К блинам по шкалику. 
— Будто бы и маловато-с?.. Для прощеного… проститься, как говорится. 
— Знаю твое прощанье!..
— Заговеюсь, до самой Пасхи ни капли в рот.
— Два ведра — будет?
— И довольно-с! — прикинув, весело говорит Косой. — Заслужут-с, наше дело при воде, чижолое-с.
Отец отдает распоряжения. У Титова, от Москворецкого, для стола — икры свежей, троечной, и ершей к ухе. Вязиги у Колганова взять, у него же и судаков с икрой, и наваги архангельской, семивершковой. В Зарядье — снетка белозерского, мытого. У Васьки Егорова из садка стерлядок… 
— Преосвященный у меня на блинах будет в пятницу! Скажешь Ваське Егорову, налимов мерных пару для навару дал чтобы, и плес сомовий. У Палтусова икры для кальи, с отонкой, пожирней, из отстоя…
— П-маю-ссс… — творит Косой, и в горле у него хлюпает. Хлюпает и у меня, с гулянья.
— В Охотном у Трофимова — сигов пару, порозовей. Белорыбицу сам выберу, заеду. К ботвинье свежих огурцов. У Егорова в Охотном. Понял?
— П-маю-ссс… Лещика еще, может?.. Его первосвященство, сказывали?.. 
— Обязательно, леща! Очень преосвященный уважает. Для заливных и по расстегаям — Гараньку из Митриева трактира. Скажешь — от меня. Вина ему — ни капли, пока не справит!.. Как мастер — так пьяница!..
— Слабость… И винца-то не пьет, рябиновкой избаловался. За то из дворца и выгнали… Как ему не дашь… запасы с собой носит!
— Тебя вот никак не выгонишь, подлеца!.. Отыми, на то ты и…
— В прошлом годе отымал, а он на меня с ножо-ом!.. Да он и нетверезый не подгадит, кухарку вот побить может… выбираться уж ей придется. И с посудой озорничает, все не по нем. Печку велел перекладать, такой-то царь-соломон!.. 
Я рад, что будет опять Гаранька и будет дым коромыслом. Плотники его свяжут к вечеру и повезут на дровнях в трактир с гармоньями.
* * *
Масленица в развале. Такое солнце, что разогрело лужи. Сараи блестят сосульками. Идут парни с веселыми связками шаров, гудят шарманки. Фабричные, внавалку, катаются на извозчиках с гармоньей. Мальчишки «в блина играют»: руки назад, блин в зубы, пытаются друг у друга зубами вырвать — не выронить, весело бьются мордами.
Просторная мастерская, откуда вынесены станки и ведерки с краской, блестит столами: столы поструганы, для блинов. Плотники, пильщики, водоливы, кровелыцики, маляры, десятники, ездоки — в рубахах распояской, с намасленными головами, едят блины. Широкая печь пылает. Две стряпухи не поспевают печь. На сковородках, с тарелку, «черные» блины пекутся и гречневые, румяные, кладутся в стопки, и ловкий десятник Прошин, с серьгой в ухе, шлепает их об стол, словно дает по плеши. Слышится сочно — ляпп! Всем по череду: ляп… ляп… ляпп!.. Пар идет от блинов винтами. Я смотрю от двери, как складывают их в четверку, макают в горячее масло в мисках и чавкают. Пар валит изо ртов, с голов. Дымится от красных чашек со щами с головизной, от баб-стряпух, со сбившимися алыми платками, от их распаленных лиц, от масленых красных рук, по которым, сияя, бегают желтые язычки от печки. Синеет чадом под потолком. Стоит благодатный гул: довольны.
— Бабочки, подпекай… с припечком — со снеточном!.. Кадушки с опарой дышат, льется-шипит по сковородкам, вспухает пузырями. Пахнет опарным духом, горелым маслом, ситцами от рубах, жилым. Все чаще роздыхи, передышки, вздохи. Кое-кто пошабашил, селедочную головку гложет. Из медного куба — паром, до потолка.
— Ну, как, робятки?.. — кричит заглянувший Василь-Василич, — всего уели? — заглядывает в квашни. — Подпекай-подпекай, Матреш… не жалей подмазки, дадим замазки!..
Гудят, веселые.
— По шкаличку бы еще, Василь-Василич… — слышится из углов, — блинки заправить.
— Ва-лляй!… — лихо кричит Косой. — Архирея стречаем, куда ни шло… 
Гудят. Звякают зеленые четверти о шкалик. Ляпают подоспевшие блины. 
— Хозяин идет!.. — кричат весело от окна.
Отец, как всегда, бегом, оглядывает бойко.
— Масленица как, ребята? Все довольны?..
— Благодарим покорно… довольны!..
— По шкалику добавить! Только смотри, подлецы… не безобразить!..
Не обижаются: знают — ласка. Отец берет ляпнувший перед ним блинище, дерет от него лоскут, макает в масло.
— Вкуснее, ребята, наших! Стряпухам — по целковому. Всем по двугривенному, на масленицу!
Так гудят, — ничего и не разобрать. В груди у меня спирает. Высокий плотник подхватывает меня, швыряет под потолок, в чад, прижимает к мокрой, горячей бороде. Суют мне блина, подсолнушков, розовый пряник в махорочных соринках, дают крашеную ложку, вытерев круто пальцем, — нашего-то отведай! Все они мне знакомы, все ласковы. Я слушаю их речи, прибаутки. Выбегаю на двор. Тает большая лужа, дрызгаются мальчишки. Вываливаются — подышать воздухом, масленичной весной. Пар от голов клубится. Потягиваются сонно, бредут в сушильню — поспать на стружке.
* * * 
Поджидают карету с архиереем. Василь-Василич все бегает к воротам. Он без шапки. Из-под нового пиджака розовеет рубаха под жилеткой, болтается медная цепочка. Волосы хорошо расчесаны и блещут. Лицо багровое, глаз стреляет «двойным зарядом». Косой уж успел направиться, но до вечера «достоит». Горкин за ним досматривает, не стегнул бы к себе в конторку. На конторке висит замок. Я вижу, как Василь-Василич и вдруг устремляется к конторке, но что-то ему мешает. Совесть? Архиерей приедет, а он дал слово, что «достоит». Горкин ходит за ним, как нянька:
— Уж додержись маненько, Василич… Опосля уж поотдохнешь.
— Д-держусь!.. — лихо кричит Косой. — Я-то… дда не до… держусь?.. 
Песком посыпано до парадного. Двери настежь. Марьюшка ушла наверх, выселили ее из, кухни. Там воцарился повар, рыжий, худой Гаранька, в огромном колпаке веером, мелькает в пару, как страх. В окно со двора мне видно, как бьет он подручных скалкой. С вечера зашумел. Выбегает на снег, размазывает на ладони тесто, проглядывает на свет зачем-то.
— Мудрователь-то мудрует! — с почтением говорит Василь-Василич. — В царских дворцах служил!.. 
— Скоро ли ваш архирей наедет?.. Срок у меня доходит!.. — кричит Гаранька, снежком вытирая руки.
С крыши орут — едет!..
Карета, с выносным, мальчишкой. Келейник соскакивает с козел, откидывает дверцу. Прибывший раньше протодьякон встречает с батюшками и причтом. Ведут архиерея по песочку, на лестницу. Протодьякон ушел вперед, закрыл собою окно и потрясает ужасом «Исполла э-ти де-спо-та-ааааа…»
Рычанье его выкатывается в сени, гремит по стеклам, на улицу. Из кухни кричит Гаранька:
— Эй, зачинаю расстегаи!..
— Зачина-ай!.. — кричит Василь-Василич умоляющим голосом и почему-то пляшет. 
Стол огромный. Чего только нет на нем! Рыбы, рыбы… икорницы в хрустале, во льду, сиги в петрушке, красная семга, лососина, белорыбица-жемчужница, с зелеными глазками огурца, глыбы паюсной, глыбы сыру, хрящ осетровый в уксусе, фарфоровые вазы со сметаной, в которой торчком ложки, розовые масленки с золотистым кипящим маслом на камфорках, графинчики, бутылки… Черные сюртуки, белые и палевые шали, «головки», кружевные наколочки…
Несут блины, под покровом.
— Ваше преосвященство!..
Архиерей сухощавый, строгий, — как говорится, постный. Кушает мало, скромно. Протодьякон — против него, громаден, страшен. Я вижу с уголка, как раскрывается его рот до зева, и наваленные блины, серые от икры текучей, льются в протодьякона стопами. Плывет к нему сиг, и отплывает с разрытым боком. Льется масло в икру, в сметану. Льется по редкой бородке протодьякона, по мягким губам, малиновым. 
— Ваше преосвященство… а расстегайчика-то к ушице!..
— Ах, мы, чревоугодники… Воистину, удивительный расстегай!.. — слышится в тишине, как шелест, с померкших губ. 
— Самые знаменитые, гаранькинские расстегаи, ваше преосвященство, на всю Москву-с!..
— Слышал, слышал… Наградит же Господь талантом для нашего искушения!.. Уди-ви-тельный расстегай…
— Ваше преосвященство…. дозвольте просить еще?.. 
— Благослови, преосвященный владыко… — рычит протодьякон, отжевавшись, и откидывает ручищей копну волос.
— Ну-ну, отверзи уста, протодьякон, возблагодари… — ласково говорит преосвященный. — Вздохни немножко…
Василь-Василич чего-то машет, и вдруг садится на корточки! На лестнице запруда, в передней давка. Протодьякон в славе: голосом гасит лампы и выпирает стекла. Начинает из глубины, где сейчас у него блины, кажется мне, по голосу-ворчанью. Волосы его ходят под урчанье. Начинают дрожать лафитнички — мелким звоном. Дрожат хрустали на люстрах, дребезгом отвечают окна. Я смотрю, как на шее у протодьякона дрожит-набухает жила, как склонилась в сметане ложка… чувствую, как в груди у меня спирает и режет в ухе. Господи, упадет потолок сейчас!..
Преосвященному и всему освященному собору…и честному дому сему… — мно-га-я… ле… т-та-а-ааааааа!!! 
Гукнуло-треснуло в рояле, погасла в углу перед образом лампадка!.. Падают ножи и вилки. Стукаются лафитнички. Василь-Василич взвизгивает, рыдая:
— Го-споди!..
От протодьякона жар и дым. На трех стульях раскинулся. Пьет квас. За ухою и расстегаями — опять и опять блины. Блины с припеком. За ними заливное, опять блины, уже с двойным припеком. За ними осетрина паровая, блины с подпеком. Лещ необыкновенной величины, с грибками, с кашкой… наважка семивершковая, с белозерским снетком в сухариках, политая грибной сметанкой… блины молочные, легкие, блинцы с яичками… еще разварная рыба с икрой судачьей, с поджарочкой… желе апельсиновое, пломбир миндальный — ванилевый… 
Архиерей отъехал, выкушав чашку чая с апельсинчиком — «для осадки». Отвезли протодьякона, набравшего расстегайчиков в карманы, навязали ему в кулек диковинной наваги, — «зверь-навага!». Сидят в гостиной шали и сюртуки, вздыхают, чаек попивают с апельсинчиком. Внизу шумят. Гаранька требует еще бутылку рябиновки и уходить не хочет, разбил окошко. Требуется Василь-Василич — везти Гараньку, но Василь-Василич «отархареился, достоял», и теперь заперся в конторке. Что поделаешь — масленица! Гараньке дают бутылку и оставляют на кухне: проспится к утру. Марьюшка сидит в передней, без причала, сердитая. Обидно: праздник у всех, а она… расстегаев не может сделать! Загадили всю кухню. Старуха она почтенная. Ей накладывают блинков с икоркой, подносят лафитничек мадерцы, еще подносят. Она начинает плакать и мять платочек:
— Всякие пирожки могу, и слоеные, и заварные… и с паншетом, и кулебяки всякие, и любое защипное… А тут, на-ка-сь… незащипанный пирожок не сделать! Я ему расстегаями нос утру! У Расторгуевых жила… митрополиты ездили, кулебяки мои хвалили…
Ее уводят в залу, уговаривают спеть песенку и подносят еще лафитничек. Она довольна, что все ее очень почитают, и принимается петь про «графчика, разрумяного красавчика»:
На нем шляпа со пером, 
Табакерка с табако-ом!..
И еще, как «молодцы ведут коня под уздцы… конь копытом землю бьет, бел-камушек выбиет…» — и еще удивительные песни, которых никто не знает.
В субботу, после блинов, едем кататься с гор. Зоологический сад, где устроены наши горы, — они из дерева и залиты льдом, — завален глубоким снегом, дорожки в сугробах только. Видно пустые клетки с сухими деревцами; ни птиц, ни зверей не видно. Да теперь и не до зверей. Высоченные горы на прудах. Над свежими тесовыми беседками на горах пестро играют флаги. Рухаются с рычаньем высокие «дилижаны» с гор, мчатся по ледяным дорожкам, между валами снега с воткнутыми в них елками. Черно на горах народом. Василь-Василич распоряжается, хрипло кричит с верхушки; видно его высокую фигуру, в котиковой, отцовской, шапке. Степенный плотник Иван помогает Пашке-конторщику резать и выдавать билетики, на которых написано — «с обеих концов по разу». Народ длинным хвостом у кассы. Масленица погожая, сегодня немножко закрепило, а после блинов — катается.
— Милиен народу! — встречает Василь-Василич. — За тыщу выручки, кательщики не успевают, сбились… какой черед!..
— Из кассы чтобы не воровали, — говорит отец и безнадежно машет. — Кто вас тут усчитает!..
— Ни Бо-же мой!.. — вскрикивает Василь-Василич, — кажные пять минут деньги отымаю, в мешок ссыпаю, да с народом не сообразишься, швыряют пятаки, без билетов лезут… Эна, купец швырнул! Терпения не хватает ждать… Да Пашка совестливый… ну, трешница проскочит, больше-то не уворует, будь-покойны-с.
По накатанному лотку втаскивают веревками вернувшиеся с другой горы высокие сани с бархатными скамейками, — «дилижаны», — на шестерых. Сбившиеся с ног катальщики, статные молодцы, ведущие «дилижаны» с гор, стоя на коньках сзади, весело в меру пьяны. Работа строгая, не моргни: крепко держись за поручни, крепче веди на скате, «на корыте».
— Не изувечили никого. Бог миловал? — спрашивает отец высокого катальщика Сергея, моего любимца.
— Упаси Бог, пьяных не допускаем-с. Да теперь-то покуда мало, еще не разогрелись. С огнями вот покатим, ну, тогда осмелеют, станут шибко одолевать… в шею даем!
И как только не рухнут горы! Верхушки битком набиты, скрипят подпоры. Но стройка крепкая: владимирцы строили, на совесть.
Сергей скатывает нас на «дилижане». Дух захватывает, и падает сердце на раскате. Мелькают елки, стеклянные разноцветные шары, повешенные на проволоках, белые ленты снега. Катальщик тормозит коньками, режет-скрежещет льдом. Василь-Василич уж разогрелся, пахнет от него пробками и мятой. Отец идет считать выручку, а Василь-Василичу говорит — «поручи надежному покатать!». Василь-Василич хватает меня, как узелок, под мышку и шепчет: «надежной меня тут нету». Берет низкие саночки — «американки», обитые зеленым бархатом с бахромой, и приглашает меня — скатиться.
— Со мной не бойся, купцов катаю! — говорит он, сажаясь верхом на саночки.
Я приваливаюсь к нему, под бороду, в страхе гляжу вперед… Далеко внизу ледяная дорожка в елках, гора, с черным пятном народа, и вьются флаги. Василь-Василич крякает, трогает меня за нос варежкой, засматривает косящим глазом. Я по мутному глазу знаю, что он «готов». Катальщики мешают, не дают скатывать, говорят — «убить можешь!». Но он толкает ногой, санки клюют с помоста, и мы летим… ахаемся в корыто спуска и выносимся лихо на прямую.
— Во-как мы-та-а-а!.. — вскрикивает Василь-Василич, — со мной нипочем не опрокинешься!.. — прихватывает меня любовно, и мы врезаемся в снежный вал.
Летит снеговая пыль, падает на нас елка, саночки вверх полозьями, я в сугробе: Василь-Василич мотает валенками в снегу, под елкой.
— Не зашибся?.. Господь сохранил… Маленько не потрафили, ничего! — говорит он тревожным голосом. — Не сказывай папаше только… я тебя скачу лучше на наших саночках, те верней.
К нам подбегают катальщики, а мы смеемся. Катают меня на «наших», еще на каких-то «растопырях». Катальщики веселые, хотят показать себя. Скатываются на коньках с горы, руки за спину, падают головами вниз. Сергей скатывается задом. Скатываются вприсядку, вприсядку задом. Кричат — ура! Сергей хлопает себя шапкой:
— Разуважу для масленой… гляди, на одной ноге!.. Рухается так страшно, что я не могу смотреть. Эн уж он где, катит, откинув ногу. Кричат — ура-а-а!.. Купец в лисьей шубе покатился, безо всего, на скате мешком тряхнулся — и прямо головой в снег.
— Извольте, на метле! — кричит какой-то отчаянный, крепко пьяный. Падает на горе, летит через голову метла.
Зажигают иллюминацию. Рычат гулкие горы пустотой. Катят с бенгальскими огнями, в искрах. Гудят в бубны, пищат гармошки, — пьяные навалились на горы, орут: «пропадай Таганка-а-а!..» Катальщики разгорячились, пьют прямо из бутылок, кричат — «в самый-то раз теперь, с любой колокольни скатим!». Хватает меня Сергей:
— Уважу тебя, на коньках скачу! Только, смотри, не дергайся!..
Тащит меня на край.
— Не дури, убьешь!.. — слышу я чей-то окрик и страшно лечу во тьму.
— Рычит под мной гора, с визгом ворчит на скате, и вот — огоньки на елках!..
— Молодча-га ты, ей-Богу!.. — в ухо шипит Сергей, и мы падаем в рыхлый снег, — насыпало полон ворот.
— Папаше, смотри, не сказывай! — грозит мне Сергей и колет усами щечку. Пахнет от него винцом, морозом.
— Не замерз, гулена? — спрашивает отец. — Ну, давай я тебя скачу. 
Нам подают «американки», он откидывается со мной назад, — и мы мчимся, летим, как ветер. Катят с бенгальскими огнями, горят разноцветные шары, — и под нами, во льду, огни…
Масленица кончается: сегодня последний день, «прощеное воскресенье». Снег на дворе размаслился. Приносят «масленицу» из бань — в подарок. Такая радость! На большом круглом прянике стоят ледяные горы из золотой бумаги и бумажные вырезные елочки; в елках, стойком на колышках, — вылепленные из теста и выкрашенные сажей, медведики и волки, а над горами и елками — пышные розы на лучинках, синие, желтые, пунцовые… — верх цветов. И над всей этой «масленицей» подрагивают в блеске тонкие золотые паутинки канители. Банщики носят «масленицу» по всем «гостям», которых они мыли, и потом уж приносят к нам. Им подносят винца и угощают блинами в кухне.
И другие блины сегодня, называют — «убогие». Приходят нищие — старички, старушки. Кто им спечет блинков! Им дают по большому масленому блину — «на помин души». Они прячут блины за пазуху и идут по другим домам.
Я любуюсь-любуюсь «масленицей», боюсь дотронуться, — так хороша она. Вся — живая! И елки, и медведики и горы… и золотая над всем игра. Смотрю и думаю: масленица живая… и цветы, и пряник — живое все. Чудится что-то в этом, но — что? Не могу сказать.
Уже много спустя, вспоминая чудесную «масленицу», я с удивленьем думал о неизвестном Егорыче. Умер Егорыч — и «масленицы» исчезли; нигде их потом не видел. Почему он такое делал? Никто мне не мог сказать. Что-то мелькало мне?.. Пряник… — да не земля ли это, с лесами и горами, со зверями? А чудесные пышные цветы — радость весны идущей? А дрожащая золотая паутинка — солнечные лучи, весенние?.. Умер неведомый Егорыч — и «масленицы», живые, кончились. Никто без него не сделает.
Звонит к вечерням. Заходит Горкин — «масленицу» смотреть. Хвалит Егорыча: 
— Хороший старичок, бедный совсем, поделочками кормится. То мельнички из бумажек вертит, а как к масленой подошло — «масленицы» свои готовит, в бани, на всю Москву. Три рубля ему за каждую платят… сам выдумал такое, и всем приятность. А сказки какие сказывает, песенки какие знает!.. Ходили к нему из бань за «масленицами», а он, говорят, уж и не встает, заслабел… и в холоду лежит. Может, эта последняя, помрет скоро. Ну, я к вечерне пошел, завтра «стояния» начнутся. Ну, давай друг у дружки прощенья просить, нонче прощеный день.
Он кланяется мне в ноги и говорит — «прости меня, милок, Христа ради». Я знаю, что надо делать, хоть и стыдно очень: падаю ему в ноги, говорю — «Бог простит, прости и меня, грешного», и мы стукаемся головами и смеемся.
— Заговены нонче, а завтра строгие дни начнутся, Великий Пост. Ты уж «масленицу» — то похерь до ночи, завтра-то глядеть грех. Погляди-полюбуйся — и разбирай… пряничка поешь, заговеться кому отдай.
Приходит вечер. Я вытаскиваю из пряника медведиков и волков… разламываю золотые горы, не застряло ли пятачка, выдергиваю все елочки, снимаю розы, срываю золотые нитки. Остается пустынный пряник. Он необыкновенно вкусный. Стоял он неделю в банях, у «сборки», где собирают выручку, сыпали в «горки» денежки — на масленицу на чай, таскали его по городу… Но он необыкновенно вкусный: должно быть, с медом.
Поздний вечер. Заговелись перед Постом. Завтра будет печальный звон. Завтра — «Господи и Владыко живота моего…» — будет. Сегодня «прощеный день», и будем просить прощенья: сперва у родных, потом у прислуг, у дворника, у всех. Вассу кривую встретишь, которая живет в «темненькой», и у той надо просить прощенья. Идти к Гришке, и поклониться в ноги? Недавно я расколол лопату, и он сердился. А вдруг он возьмет и скажет — «не прощаю!»? 
Падаем друг дружке в ноги. Немножко смешно и стыдно, но после делается легко, будто грехи очистились.
Мы сидим в столовой и после ужина доедаем орешки и пастилу, чтобы уже ничего не осталось на Чистый Понедельник. Стукает дверь из кухни, кто-то лезет по лестнице, тычется головою в дверь. Это Василь-Василич, взъерошенный, с напухшими глазами, в расстегнутой жилетке, в розовой под ней рубахе. Он громко падает на колени и стукается лбом в пол.
— Простите, Христа ради… для праздничка… — возит он языком и бухается опять. — Справили маслену… нагрешили… завтра в пять часов… как стеклышко… будь-п-койны-с!..
— Ступай, проспись. Бог простит!.. — говорит отец. — И нас прости, и ступай.
— И про… щаю!.. всех прощаю, как Господь… Иисус Христос… велено прощать!.. — он присаживается на пятки и щупает на себе жилетку. — По-Бо-жьи… все должны прощать… И все деньги ваши… до копейки!.. вся выручка, записано у меня… до гро-шика… простите, Христа ради!..
— Его поднимают и спроваживают в кухню. Нельзя сердиться — прощеный день.
Помолившись Богу, я подлезаю под ситцевую занавеску у окошка и открываю форточку. Слушаю, как тихо. Черная ночь, глухая. Потягивает сыро ветром. Слышно как капает, булькает скучно-скучно. Бубенцы, как будто?.. Прорывается где-то вскрик, неясно. И опять тишина, глухая. Вот она, тишина Поста. Печальные дни его наступают в молчаньи, под унылое бульканье капели.

Декабрь 1927 — декабрь 1931

Комментариев нет:

Книги-юбиляры 2017 года. Мировая классика

710 лет – «Божественная комедия» (1307) Данте Алигьери 470 лет – «Повесть о Петре и Февронии Муромских» (1547) 300 лет – «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению» 255 лет – «Король-олень» (1762) К. Гоцци 225 лет – «Бедная Лиза» (1792) Н.М. Карамзина 205 лет – «Детские и семейные сказки» (1812) братьев Гримм 205 лет – «Дневник партизанских действий 1812» (1812) Дениса Давыдова 195 лет – «Житейские воззрения кота Мурра» (1822) Э.Т. Гофмана 195 лет – «Песнь о вещем Олеге» (1822) А.С. Пушкина 190 лет – «Книга песен» (1827) Г. Гейне 185 лет – «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1832) Н.В. Гоголя 185 лет – «Русские сказки, из предания народного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским» (1832) В.И. Даля 185 лет – «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди» (1832, дата первой публикации) А.С. Пушкина 185 лет – «Дубровский» (1832–1833) А.С. Пушкин 180 лет – стихотворение «Смерть поэта» М.Ю. Лермонтова (28 января1837 года) 180 лет – стихотворение «Бородино» (1837) М.Ю. Лермонтова 180 лет – «Оливер Твист» (1837) Чарльза Диккенса 180 лет – «Священная история для детей» (1837) А.О. Ишимовой 175 лет – Первый том «Мёртвых душ» (1842) Н.В. Гоголя 170 лет – «Записки охотника» (1847) И. А. Тургенева (165 лет – с момента первого издания отдельной книгой (1852) 170 лет – «Обыкновенная история» (1847) И.А. Гончарова 170 лет – «Джейн Эйр» (1847) Шарлотты Бронте 165 лет – «Муму» (1852) И. А. Тургенева 165 лет – «Детство» (1852) Л.Н. Толстого 165 лет – «Хижина дяди Тома» (1852) Г. Бичер-Стоу 155 лет – «Отцы и дети» (1862, дата первой публикации) И.С. Тургенева 155 лет – «Отверженные» (1862) В. Гюго 150 лет – «Преступление и наказание» (1867) Ф.М. Достоевского 150 лет – «Дети капитана Гранта» (1867-1868) Ж. Верна 150 лет – «Легенда об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке, об их доблестных, забавных и достославных деяниях во Фландрии и других краях» (1867) Ш. де Костера 145 лет – «Азбука» (1872) Л.Н. Толстого 145 лет – «Кавказский пленник» (1872) Л.Н. Толстого 145 лет – «Вокруг света за 80 дней» (1872) Ж. Верна 145 лет – «Сказки кота Мурлыки» (1872) Н.П. Вагнера 135 лет – «Принц и нищий» (1882) Марка Твена 130 лет – «Каштанка» (1887) А.П. Чехова 125 лет – «Детство Тёмы» (1892) Г.Н. Гарина-Михайловского 125 лет – «Приключения Шерлока Холмса» (1892) А. Конан Дойля 120 лет – «Человек-невидимка» (1897) Г. Уэллса 120 лет – «Алёнушкины сказки» (1897) Д.Н. Мамина-Сибиряка 120 лет – «Овод» (1897) Э.-Л. Войнич 115 лет – «Сказки просто так» (1902) Р. Киплинга 115 лет – «Собака Баскервилей» (1902) А. Конан Дойля 105 лет – «Хаджи-Мурат» (1912 – год публикации) Л.Н. Толстого 105 лет – «Затерянный мир» (1912) А. Конан Дойля 105 лет – «Воробьишко» (1912) А.М. Горького 105 лет – «Случай с Евсейкой» (1912) А.М. Горького 100 лет – «Крокодил» (1917) К.И. Чуковского 95 лет – «Тараканище» (1922) К.И. Чуковского 95 лет – «Мойдодыр» (1922) К.И. Чуковского 95 лет – «Алые паруса» (1922) А. Грина 95 лет – «Одиссея капитана Блада» (1922) Р. Сабатини 90 лет – «Разгром» (1927) А.А. Фадеева 90 лет – «Гиперболоид инженера Гарина» (1927) А.Н. Толстого 90 лет – «Республика ШКИД» (1927) Г. Белых и Л. Пантелеева 90 лет – стихотворению «Почта» (1927) С.Я. Маршака 85 лет – «Пакет» (1932) Л. Пантелеева 85 лет – «Часы» (1932) Л. Пантелеева 85 лет – «Дальние страны» (1932) А. Гайдара 85 лет – «Как закалялась сталь» (1932) Н. Островского 85 лет – «Поднятая целина» (1932) М. Шолохова 80 лет – «Судьба барабанщика» (1937) А.П. Гайдара 80 лет – «Морские истории» (1937) Б. Житкова 80 лет – «Рассказ о неизвестном герое» (1937) С.Я. Маршака 80 лет – сборник рассказов «Созвездие гончих псов» (1937) К.Паустовского 80 лет – «Хоббит, или Туда и Обратно» (1937) Дж.Р.Толкиен 75 лет – стихотворение «Родина» (1942) К. Симонова 75 лет – 4 сентября 1942 года – в газете Западного фронта «Красноармейская правда» начата публикация поэмы А.Т. Твардовского «Василий Тёркин» 75 лет – «Ключ-камень» (1942) П. Бажова 75 лет – «Маленький принц» (1942) А. де Сент-Экзюпери 70 лет – «Весёлые рассказы» (1947) Н.Н. Носова 70 лет – «Повесть о настоящем человеке» (1947) Б. Полевого 70 лет – «Быль-небылица» (1947) С. Маршака 70 лет – «Наша древняя столица» (1947) Н.П.Кончаловской 70 лет – «Дневник Анны Франк» (1947) А. Франк 65 лет – «Старик и море» (1952) Э. Хемингуэя 65 лет – «Огни на реке» (1952) Н.И. Дубова 65 лет – «Витя Малеев в школе и дома» (1952) Н.Н. Носова 65 лет – «Сын звездного человека» (1952) А. Нортон 60 лет – «Когда я был маленьким» (1957) Э. Кёстнера 60 лет – «Томасина» (1957) П. Гэллико 60 лет – «Туманность Андромеды» (1957) И. Ефремова 60 лет – «Вино из одуванчиков» (1957) Р. Брэдбери 60 лет – «Земля и небо» (1957) А. Волкова 60 лет – «Фантазёры» (1957) Н. Носова 60 лет – «Про Томку» (1957) Е. Чарушина 60 лет – «Судьба человека» (1957) М. Шолохова 55 лет – «Чудак из 6-б» В.К. Железникова (1962) 55 лет – «Баранкин, будь человеком!» (1962) В.В. Медведева 55 лет – «Собирающий облака» (1962) Ю.Я. Яковлева 55 лет – «Времена года» (1962) И.П. Токмаковой 55 лет – «Многотрудная, полная невзгод и опасностей жизнь Ивана Семёнова, второклассника и второгодника» Л.И. Давыдычева (1962) 55 лет – «Сказки по телефону» (1962) Джанни Родари 50 лет – «Карусель» (1967) И.П. Токмаковой 50 лет – «А тем временем где-то…» (1967) А. Алексина 50 лет – «Чистые камушки» (1967) А. Лиханова 45 лет – «Где леший живет?» Р.П. Погодина (1972) 45 лет – «Конь с розовой гривой» В.П. Астафьева (1972) 45 лет – «Домовёнок Кузька» Т.И. Александровой (1972) 30 лет – «Дети Арбата» (1987) А. Рыбакова

Свобода существует затем, чтобы ходить в библиотеку

Свобода существует затем, чтобы ходить в библиотеку
Иосиф Бродский

10 вещей, которые произойдут с каждым, кто начнет больше читать

10 вещей, которые произойдут с каждым, кто начнет больше читать
1. Вы найдете безопасный способ сбежать от неудач, стрессов и скуки собственной жизни; 2. Вы обнаружите, что у вас есть семья; 3. Вы станете частью вневременного глобального разговора; 4. Вы научитесь говорить красиво; 5. Вы полюбите очереди, остановки и залы ожидания; 6. Вы станете более приятным человеком; 7. Вы многое узнаете; 8. Вы обнаружите, что были глупее, чем думали; 9. Вы откроете в себе творческое начало; 10. Вы разовьете воображение и перестанете бояться быть странным.